Александр Бенуа. Дневники. 1908 — 1916

Собранные в этой книге дневниковые записи Александра Бенуа прежде никогда не публиковались; долгое время они хранились в частном собрании — у наследников друга Бенуа, искусствоведа С.П.Яремича. "Воспоминания о русском балете", которые тоже входят в эту книгу, также публикуются впервые ("…увы, кроме как в английском переводе, моя книга о балете не существует. Помешала война 1939 года… Рукопись продолжает томиться у меня в заветной корзине. А следовало бы ее издать.")

Чрезвычайно увлекательное чтение. Тут и неторопливые размышления об искусстве, и язвительные характеристики героев, и подробное, но не скучное описание каждодневной жизни. Череда очень ярких образов: во всей красе предстают не только современники автора, но и сам он – мы видим его силуэт буквально за каждой строчкой.
Вот несколько цитат.

      
Я как-то назвал «Петрушку» балетом-улицей. И действительно, смысл его (помимо более общечеловеческого содержания фабулы о самом Петрушке и его несчастной любви к Балерине) заключается именно в прославлении улицы. Зачем это понадобилось? И зачем это понадобилось везти в Париж? Какое дело Парижу до наших пьяных, до гармоники, до всего настроения русской Масленицы? На это только можно ответить, что художественные произведения возникают по воле или согласно вдохновению их авторов, а вдохновенность «Петрушки» настолько ясна, что Париж, чуткий ко всему подлинному, просто принял эти «потешные сцены»! Потому что не принять нечто столь яркое и жизненное — просто не в его обычаях. Правда, многие как-то опешили, но опешенность переходила в энтузиазм — на этом слове я настаиваю.
       Ну а затем есть и более глубокие причины, почему вообще вдохновение подобного рода явилось Стравинскому. Мне кажется, главная причина в том, что русская улица на самом деле умерла или во всяком случае при смерти. А между тем, несмотря на всю свою дичь и на все свои странные безобразия, она содержит (или содержала) столько красоты, что настоящему чуткому художнику эта агония (или этот конец) должны причинять истинное страдание. Ведь эта смерть есть просто отражение смерти всей народной жизни. Много лет назад я указывал уже на признаки подобного умирания, с тех пор оно сделало чудовищные успехи — и положительно кажется, что способность веселиться по-своему исчезла в русском народе, русское «уличное гуляние» есть только прошлое.

       …Другое чучело главное — Станиславский — заморил нас с 1 до 6 часов на репетиции Гольдони. Гзовскую сбил окончательно и сам запутался. Чудовище. Но такая репетиция хороша тем, что тут он вдруг начинает чувствовать свою беспомощность и слушаться меня с ребяческой доверчиво­стью, с которой тяжелобольной слушает врача. Так что вторая половина репетиции прошла успешнее, и кое-что в первом «натиске» установлено.

хорош, не правда ли?.. А вот цитата из "Воспоминаний о балете"

      Между тем музыка, написанная для этого па-де-де Чайковским, — вовсе не обычная балетная музыка. Сочиненная за год до Шестой симфонии, в которой так поражает и волнует какое-то чаяние приближающейся смерти, музыка па-де-да в «Щелкунчике» носит уже аналогичные черты, вообще столь характерные для композитора. Почему «понадобилось» Чайковскому придавать трагический характер танцам феи Драже — ответ на это он унес в могилу. Но что эта музыка во всяком случае не выражает характера шаловливой феи-лакомки, в этом не может быть сомнения. Не является ли па-де-де какой-то попыткой вернуть гофмановское настрое­ние балету? Ведь в сказке Гофмана чувствуется под всей веселой внешностью рассказа какой-то надрыв, какое-то бредовое томление, точно все это происходит с девочкой Кларой, ее и радует, но и мучает. Единственный «легкомысленный кусок па-де-де» — это мужская вариация, которой Чайковский придал характер тарантеллы, но и она написана в миноре. Танцы же самой балерины, и в том числе — гениальная ее вариация под аккомпанемент челесты, носят то торжественно-поэтический, то тревожно-меланхолический характер. Все это «назревание драмы» разрешается развесистой кодой, но она, видимо, пристегнута по требованию балетмейстера в угоду балетным традициям. А впрочем, это было и в натуре самого Чайковского: после кризисов, сомнений и отчаяния целиком отдаваться безмятежному и даже ухарскому веселью.

     …Стравинский интересовался живописью, архитектурой, скульптурой и, хотя не обладал какой-либо подготовкой в этих областях, все же являлся ценным собеседником для нас, ибо вполне реагировал на все, чем мы жили. Ему вообще был тогда присущ известный шарм ученичества. Он жаждал просвещаться, его тянуло расширять область своих познаний и впечатлений. В музыкальных же вкусах мы были почти во всем заодно; его любимцы, и среди них Чайков­ский, были нашими любимцами, его антипатии были и нашими. Но самое ценное в нем было отсутствие даже в намеке того доктринерского начала, которое затем (что бы ни говорили его поклонники и адепты) подорвало творческие силы чудесного мастера. В общем, если Стравинский и шокировал нас подчас своей «типично русской» резкостью и какой-то склонностью к цинизму, то в нем еще было много и той чарующей экспансивности, и того сентиментального реагирования, которые являются лучшими источниками вдохновения. Увы, ныне Стравинский и самую важность вдохновения для художника отрицает…

Похожие записи:

Самые новые записи: