Диван-книжка

Я думаю об уборке, которую мне надо сделать! Когда я закончу вычищать ящик с канцелярскими принадлежностями, когда пропылесошу все простые белые блокнотики и конверты авиапочты, выну их все, положу их все обратно, у меня еще остается диван книжка, нижний ящик, ящик с фотографиями. В этом ящике много конвертов с надписью „Разное". Одна из тех вещей, которую я всю жизнь пытаюсь побороть, — это слово „разное". Оно должно исчезнуть. Потому что нет такой вещи „разное". И я решаю вынуть все из „Разного" и положить в другую папку. Я вынимаю такие вещи, как расписки и конверты, в которых мне отослали обратно фотографии, посланные мной уже умершим людям, а также фотографии из книг и все такое. И я говорю: „Действительно ли мне нужны все эти расписки?" Я открываю пакеты и смотрю. Ну я не буду сохранять все расписки, сохраню только важные. Остальные я выкину. Я избавлюсь от восьмой части дюйма, если выброшу что-нибудь вроде Ли Толлберг. Какого черта, кто такой Ли Толлберг? Роттен Рита? Ну, может быть, Роттен Риту стоит оставить. Питер Хагалл… ну, может быть, я оставлю расписки. Может, я выпущу книгу расписок. Я буду держать их в этом же конверте, так и издам их. „Расписки в конверте".

Теперь мне нужно посмотреть папку с гарантиями. Ведь не надо сохранять гарантии, которые превышают девяностодневный гарантийный срок. Я просматриваю конверт и избавляюсь от целого дюйма, когда выкидываю гарантии 1965 года, ты знаешь, на магнитофоны и кинокамеры, я как-то отправила по почте гарантийный талон и сохранила купон, но они послали мне через год напечатанную на компьютере открытку, где говорилось: „Если вам нужны услуги по любой из этих деталей, уплатите $17,00". Потом, конечно, у меня хранятся расписки по налогам за три года и за каждый месяц — я храню их очень аккуратно, они в деловых конвертах — они не очень хорошо помещаются, но все за 1973 год я храню в картонной папке, на которой написано „Квитанции". Потом ксероксы того, что я храню, и раз у меня была причина когда-то эти бумаги отксерить, то сейчас мне их просматривать не нужно. Потом „Идеи". Ну конверт для идей пустой, но мне ведь могут прийти идеи, так что я сохраняю конверт. „Счета к оплате". Ну вообще-то эту папку не следует хранить в ящике, и если я хочу быть хорошей хозяйкой, мне надо бы вынуть эти счета, которые, возможно, придется оплатить и держать их на виду. „Адвокат". Ну все письма от адвоката датированы, и я держу их в порядке, так что последнее лежит наверху. Эту папку я оставляю. „Письма, которые надо написать". Это еще одна глупая папка, потому что там только одно письмо, Хейнеру Фридриху и Джону Джорно, чтобы они мне что-то вернули, и я знаю, что никогда не отправлю его, поэтому я собираюсь его выбросить и таким образом избавиться от еще одной восьмой дюйма. Теперь „Копии писем". Это хорошая папка — смешные письма, которые я написала. „Возможности кинофильмов". Это тоже хорошая папка. Я еще ничего не придумала, но все время думаю. Мой конверт „Бухгалтерия" я сохраняю. Даже добавляю к нему материалы каждый раз, когда я вижу такую статью, как в журнале „Нью-Йорк Мэгазин" о том, как рассчитать свой капитал. Я вырезала ее и положила в папку для бухгалтера — „Возможные скидки" — списание со счетов министерства внутренних дел — чтобы знать мои возможности на следующий год. „Нарко-юрист". Это сценарий. Сценарии сохранять незачем. „Школьная пьеса". Это оригинальный киносценарий, написан от руки. А здесь у меня несколько иностранных монет. Наверное, сохранить мне стоит только копейки, английских денег здесь немного, здесь только русские деньги, так что их я сохраню. Вот теперь этот ящик чистый. Теперь мне надо достать салфетку „Хэнди-Вайпс" и протереть стол средством „Эндаст", хорошо вытирая все углы. Теперь мне надо вытащить из корзины, которая под раковиной в ванной комнате, самое ужасное на свете моющее средство. Оно называется „Ноксон". Это самое-самое вонючее средство из всех. Но мне надо начистить металлические детали письменного стола. Ручки ящиков. Я разрываю наволочку, потому что моя тряпка для этого не годится. Мне надо вычистить „Ноксоном" все уголки. Шесть металлических деталей на письменном столе и дверные ручки. Когда все высыхает, я наношу „Ноксон", а потом полирую еще одной тряпкой, чтобы все блестело. А потом еще с неделю, если я хочу, чтобы все осталось красивым и блестящим, я надеваю белые хлопковые перчатки каждый раз, когда открываю письменный стол. Затем я понимаю, что мне надо еще разобрать ящик бюро. И еще я вспоминаю, что забыла о серебряном стаканчике, в котором держу карандаши. Я вполне могу отполировать заодно все серебро. Я достаю мою единственную серебряную ложку — которую украла у мамы — и маленькую серебряную кофейную ложку, которой пользуюсь, когда у меня есть настроение, и серебряный стаканчик, и серебряную цепочку для ключей, иду в ванную и достаю полировку для серебра „Горхем" и надеваю мои желтые резиновые перчатки с подкладкой. С подкладкой, чтобы они не прилипали к пальцам. Но прежде я пудрю руки детской присыпкой „Джонсон и Джонсон" — полировка для серебра и „Ноксон" очень вредны для рук, они их сушат. Это очень странное ощущение, как будто пересохло во рту. Потом я чищу серебро маленькой тряпочкой, ополаскиваю его в теплой мыльной воде, затем полирую. Но мне не нужна еще одна грязная тряпка, поэтому я обычно полирую его туалетной бумагой. На письменном столе еще есть ваза, которую мне надо почистить; я кладу ее в мыльную воду и потом заталкиваю туалетную бумагу в горлышко, до самого дна. И после этого мне остается разобрать верхний ящик». «Ты уже разобрала верхний ящик», — заметил я с полным ртом джема.

Энди Уорхол – воспоминания

Похожие записи:

Самые новые записи: