Парапсихология и текст

Поэт — стихия. Ему любо принимать разнообразнейшие лики, и в каждом лике он самотождественен.

К. Бальмонт

Вопрос об идентичности «Я» (personal identity), наверное, центральный в современной философии и психологии. Каковы критерии «идентичности» личности? Это прежде всего физическая пространственно-временная континуальность «тела» и «мозга как носителя сознания» (brain — головной мозг и интеллект), но при этом понятие «идентичности» также включает в себя параметры самосознания (self-consciousness) и непрерывности памяти [Friedman 1992, Fitzgerald 1992]. Параспихология, ее место в современной жизни также имеют отношение к данной теме – исследование существования и причин психических способностей людей и животных, феноменов жизни после смерти. Понятие идентичности имеет «биологическую» и «социально-психологическую» составляющие — они вместе выводят нас на так называемую «гендерную идентичность» личности, под которой понимается моделирование личностью своей биологической идентичности (выражающейся в разделении на два пола) в соответствии (или несоответствии) с социально обусловленным каноном для лиц разного пола.

В то же время постмодернистские теории, наоборот, отрицают идентичность «Я»: фиксированной идентичности «Я» не существует, речь может идти только о «расщепленном» субъекте (divided self, split subject), и каждый раз происходит реструктурирование индивидуальности (Ж. Деррида, М. Фуко, американские деконструктивисты). Безусловно, в этих теориях прежде всего фигурирует «внутреннее» Я личности, впрямую не соотносимое с его внешним, телесным обликом. Возникает расщепленность на субъекта и объекта, на Я и Другого, между которыми возникает сложная сеть взаимоотношений, ищущая собственно языкового выражения. Очевидно, что новое понимание литературно-языкового творчества как взгляда на самого себя и всю литературу одновременно изнутри и со стороны во многом было инициировано самими же философскими течениями поструктурализма и «новой критики» (Р. Барт, Ю. Кристева, Ж. Бодрийяр, Ж. Делез, философское наследие М.М. Бахтина и др.); в которых (само)критическое умозрение объявляется едва ли не самой органичной формой литературного письма.

Попытаемся назвать те формы языкового выражения, в которых данная «расщепленность» выходит на поверхность, и проследить их эволюцию на протяжении XX века. При этом постараемся определить, насколько стремление к вариативности творческого выражения иррационально, т. е. детерминировано самой структурой человеческой психики (ее бессознательным компонентом), и насколько оно рационально — т. е. активно задается и принимается самим художником слова. Иррациональное и рациональное начала, постоянно сочетаются в сфере художественного эксперимента, балансирующего между «импрессионистичностью» и формализмом, конструктивизмом и деконструктивизмом.

Во-первых, вариативность проявляет себя в стремлении автора попробовать себя в разных формах языкового художественного творчества — поэзии и прозе, которое Р. Якобсон определил как «литературный билингвизм». Острота «двуязычия » в творчестве особо ощущается при изучении процессов, происходящих в языке русской литературы первой трети XX в., который по своим радикальным принципам обновления художественного выражения принято называть «авангардом». В это время почти нельзя найти поэта, не стремившегося к прозаической форме выражения. Именно прозаическая форма оказывается необходимой как для разрешения творческих исканий в области поэтического языка (ср. "Разговор о Данте" О. Мандельштама), так и для расширения форм своего художественного выражения, не умещающегося в границах сугубо стихотворного языка (ср. "Египетская марка" О. Мандельштама).

Переход же от одной формы выражения к другой осознается самими авторами как поиски своего нового Я, что проявляет себя в создании переходных форм по оси «стих-проза». Так, неудивительно, что верлибр О. Мандельштама "Нашедший подкову" (1923) появляется именно в период угасания его стихотворной активности и явно указывает на поиски поэтом новых способов выражения как в содержательной, так и формальной области. Об этом же говорят и сами строки стихотворения: Я сам ошибся, я сбился у спутался в счете <.. .> Время срезает меня, как монету, И мне уж не хватает меня самого. Б. Гаспаров [1992,152] считает, что в данном произве­дении заявлена "невозможность для поэта сделать однозначный выбор между идеей "конца" и идеей "нового начала", и это высказывание ученого находит подтверждение в самом строении свободного стиха. А именно: строфы стихотворения создают такую коммуникативную рамку, в которой Я получает возможность перевоплощения в голоса других одушевленных (Ребенка; Нашедшего подкову; инклюзивного Мы) и неодушевленных, безличных сущностей (То, что я сейчас говорю, говорю не я, А вырыто из земли…).

Это означает, что почти всегда соприкосновение стихотворных и прозаических текстов происходит в сфере метапоэтики, когда в художественный текст, будь то стихотворный или прозаический, сознательно вводится уровень метаописания этого текста, что в принципе ведет к срастанию поэтического и метапоэтического смыслов. Таким образом, при порождении литературных произведений обнаруживается тенденция интертекстуальности вне зависимости от их формального выражения, и "единство серебряного века" [Эткинд, 1989] можно видеть в том, что любой текст в пределе стремится стать "текстом в тексте".

Семиотика и авангард. Антология

Похожие записи:

Самые новые записи: