Мебельные фасады заказать из Киева.

Переодевания и пастиши

Человек современного мира, «Внутренний человек», — будь то художник, поэт или их исследователь и философ, — вполне живет лишь в ментальном мире.
Более детально черты Авангарда прослежены во всех разделах. Завершая этот краткий отрезок, укажем лишь на еще одну, обычно не замечаемую. И это, следуя наблюдениям Н.А. Бердяева, — черта «самой жизни». Мы, со своей стороны, находим ее, даже при всех «аналитических» устремлениях, в постоянном «синтетическом» общении. Его трудно терминологически определить, но легко подметить — один художник изображает другого.

Сам прием такого рода давно известен из итальянского слова pasticcio (букв. — «стряпня, мазня»): в музыке — опера, скомпонованная из ранее написанных опер; то, что в изобразительном искусстве стало называться французским словом collage (букв. — «наклейка»), наклеивание на основу материала другой фактуры или другого цвета. Во Франции в конце XIX в. pastiche стал обозначать или карикатуру, или литературный прием имитации, художественного подражания «под кого-либо» (в театральном быту «постижер» означает специалиста по парикам). В русском языке само выражение «делать под кого» под блестящей рукой Маяковского стало названием пародии («делайте под себя»).
Тонким мастером «пастиша» был М. Пруст. В 1913 г. он собрал целую книгу своих работ «Pastiches et Melanges» («Пастиши и смесь»). Поскольку в своем тексте здесь мы уже поставили роман Пруста «В поисках утраченного времени» в связь с авангардом, то укажем, что его роман наполнен «пастишами»(продолжаем тот же том русского издания).
Вот, в первом романе цикла, «В сторону Свана», римская цифра — том, арабская — стр.), приятель Марселя Блок (франц. Bloch) знакомит его с произведениями писателя, которым все зачитываются, — с Берготтом (мы уже знаем, что это Анатоль Франс в некоем соединении с Бергсоном): «В первые дни, как бывает с новой мелодией, по которой мы скоро будем сходить с ума, но которую пока еще толком не различаем, мне еще не открылось в его стиле то, что позже я буду бесконечно любить. Я уже не мог оторваться от его романа, но думал, что меня притягивает только сюжет, как бывает в первые дни любви — мы встречаем женщину на собрании, на каком-нибудь вечере, куда, как мы думаем, по этому делу мы и пришли. Потом я стал замечать редкие выражения, почти архаизмы, которые мой автор любил употреблять в скрытом потоке гармонии, во внутренней прелюдии, где возникал его стиль. В эти моменты он начинал говорить так: "тщетные мечты о жизни", "неистощимый поток красивых видимостей", "бесплодная и сладостная потуга понять и полюбить", "волнующие статуи, которые навек запечатлели почтенный и очаровательный фасад наших соборов"… Он выражал этим целую философию, новую для меня, в новых чудесных образах, которые, казалось, как раз и вызывают слышимые нами звуки арфы и придают им своим аккомпанементом новый, возвышенный смысл».
В другом месте (во второй части того же первого тома «Под сенью девушек в цвету») он вспоминает о подлинной писательнице Мадам де Севинье (1626-1696) и рядом о вымышленных им самим мемуарах некоей Мадам де Босержан («Memoires de Madame de Beausergent»); этот пастиш Пруста развертывается на нескольких страницах (1,735 и след.) в подражание мемуарному стилю XVII в.
Еще в другом месте (I, 741) Марсель продолжает описывать характер своего молодого знакомого Блока (франц. Bloch). Тот, не уверенный в светских тонкостях, и даже в отношении к своей собственной фамилии (имя Bloch указывает на еврейское происхождение), как раз то и дело нарушает мелкие тонкости, например произносит новое модное английское слово лифт (lift) как «лайфт», и, желая поправить впечатление о себе, запутывает его еще больше. Весь кусок выдержан в тоне, навеянном мемуарами Мадам де Босержан, и Пруст, уже от себя, продолжает здесь в том же ключе: «Поскольку то, что называется на довольно плохом французском словами "он недостаточно воспитан", как раз и было недостатком его воспитания, то этого недостатка он не замечал и тем более не замечал, что это может шокировать других».
Здесь Пруст продолжает свой текст уже совершенно в духе XVII в., отметим его сначала в подлиннике: Dans Thumanite, la frequence des vertus identiques pour tous n’est pas plus merveilleuse que la muliplicite des defauts particuliers a chacun — «В обществе количество добродетелей, которые одни и те же у всех, вовсе не более примечательно, чем количество недостатков, которые присущи каждому в отдельности». Что-нибудь похожее мы можем найти в подлинном тексте XVII века у Ларошфуко: «В повседневной жизни наши недостатки порою кажутся более привлекательными, чем наши достоинства» (сравним «Максимы и моральные размышления  № 90 [Ларошфуко, 1959. С. 19]).

Юрий Степанов

Похожие записи:

Самые новые записи: