В.Гюго, Отверженные

89.98 КБ

Друзья,

упущение моего детства – как-то я прошел мимо Гюго. Читал конечно, даже цвет обложки помню, сиреневый такой, в какой-то солидной серии, но не отложилось совершенно. Где-то там в младших классах школы Гаврош на баррикадах и проч. Вышел вновь, по рекомендации, будете удивлены, Айн Рэнд (где Айн Рэнд и где Гюго с его любовью к бедным и революции?!)

Книжка оказалась совершенно замечательная – рекомендую как субботнее, выходное и в частности великопостное чтение. Для меня у этой книги есть одно большое достоинство и один умеренный недостаток.

Недостаток состоит в том, что Гюго очень трепетно и романтично любит французскую революцию и приписывает ей массу идеалистических и высокодуховных смыслов и последствий. Мы через два века, с высоты нашего русского опыта, можем на это смотреть более трезво.

Достоинство состоит в том, что Гюго очень любит людей, очень увлеченно о них рассказывает, они ему чрезвычайно интересны, и среди них попадаются весьма привлекательные.

Взявшись за эту книгу, стоит настроиться на то, что она идеальный переключатель с "сегодняшнего" темпоритма на 19-вековский. Очень дотошные описания всего и вся (жизни монастыря, устройства тележки, переехавшей героя, отношений в семье злодея-трактирщика и т.д.), длинные авторские философствования на самые разные темы, от исторической роли битвы при Ватерлоо до значения молитвы в жизни атеиста, сложные внутренние переживания героев и т.д. – все это совершенно невозможно читать в ритме твиттера. Укутываемся в любимый плед, утопаем себя в самый мягкий диван и настраиваемся на глубокое погружение в неспешность. :-)

Под катом публикую распорядок дня одного из самых симпатичных героев, епископа Мириэля.

Домашняя жизнь Мириэля так же полно отражала его взгляды, как и его жизнь вне дома. Добровольная бедность, в которой жил епископ Диньский, представила бы привлекательное и в то же время поучительное зрелище для каждого, кто имел бы возможность наблюдать ее вблизи.

Как все старики и как большинство мыслителей, он спал мало. Зато этот короткий сон был глубок. Утром епископ в течение часа предавался размышлениям, потом служил обедню в соборе или у себя дома. После обедня съедал за завтраком ржаного хлеба и запивал его молоком от своих коров. Потом работал.

Епископ – очень занятой человек. Он должен ежедневно принимать секретаря епархии (обычно это каноник) н почти каждый день – старт их викариев. Ему приходится наблюдать за деятельностью конгрегаций, раздавать привилегии, просматривать целые тома духовной литературы – молитвенники, катехизисы, часословы и т. д. и т. д., писать пастырские послания, утверждать проповеди, мирить между собой приходских священников и – мэров, вести корреспонденцию с духовными особами, вести корреспонденцию с гражданскими властями: с одной стороны – государство, с другой – папский престол. Словом, у него тысяча дел.

Время, которое оставалось у него от этой тысячи дел, церковных служб и отправления треб, он в первую очередь отдавал неимущим, больным и скорбящим; время, которое оставалось от скорбящих, больных и неимущих, он отдавал работе: вскапывал свой сад или же читал и писал. Для той и для другой работы у него было одно название – "садовничать". Ум – это сад", – говорил он.

В полдень, если погода была хорошая, он выходил из дома и пешком гулял по городу или его окрестностям, часто заходил в бедные лачуги. Он бродил один, погруженный в свои мысли, с опущенными глазами, опираясь на длинную палку, в фиолетовой мантии, подбитой ватой и очень теплой, в грубых башмаках и фиолетовых чулках, в плоской треугольной шляпе, украшенной на всех трех углах толстыми золотыми кистями.

Всюду, где бы он ни появлялся, наступал праздник. Казалось, он приносил с собою свет и тепло. Дети и старики выходили на порог навстречу епископу, словно навстречу солнцу. Он благословлял, и его благословляли. Каждому, кто нуждался в чем-либо, указывали на его дом.

Время от времени он останавливался, беседовал с мальчиками и девочками и улыбался матерям. Пока у него были деньги, он посещал бедных, когда деньги иссякали, он посещал богатых.

Так как он подолгу носил своя сутаны и не хотел, чтобы люди заметили их ветхость, он никогда не выходил в город без теплой фиолетовой мантии. Летом это несколько тяготило его.

По возвращении с прогулки он обедал. Обед был похож на завтрак.

Вечером, в половине девятого, он ужинал вместе с сестрой, а Маглуар прислуживала им за столом. Это были в высшей степени скромные трапезы. Однако, если у епископа оставался к ужину кто-нибудь из приходских священников, Маглуар, пользуясь этим, подавала его преосвященству превосходную озерную рыбу или какую-нибудь вкусную горную дичь. Любой священник служил предлогом для хорошего ужина, и епископ не препятствовал этому. Обычно же его вечерняя еда состояла из вареных овощей и постного супа. Поэтому в городе говорили: "Когда наш епископ не угощает священника, сам он ест, как монахи.

После ужина он с полчаса беседовал с Батистиной и Маглуар, потом уходил к себе и снова принимался писать то на листках бумаги, то на полях какого-нибудь фолианта. Он был человек образованный, даже в известной степени ученый. После него осталось пять или шесть рукописей, довольно любопытных, и среди них рассуждение на стих из книги Бытия"Вначале дух божий носился над водами". Он сопоставляет этот стих с тремя текстами-с арабским стихом, который гласит: "Дули ветры господни"; со словами Иосифа Флавия: "Горний ветер устремился на землю"; и, наконец, с халдейским толкованием Онкелоса: "Ветер, исходивший от бога, дул над лоном вод". В другом рассуждении он разбирает богословские труды епископа Птолемаидского Гюго, двоюродного прадеда автора настоящей книги, и устанавливает, что небольшие произведения, опубликованные в прошлом столетии под псевдонимом Барлейкур, также принадлежат перу этого епископа.

Иногда во время чтения, независимо от того, какая именно книга была у него в руках, епископ вдруг впадал в глубокое раздумье, очнувшись от которого писал несколько строк тут же, на страницах книги. Зачастую эти строки не имели никакого отношения к книге, в которую они были вписаны. Перед нами заметка, сделанная им на полях тома, озаглавленного: Переписка лорда Жермена с генералами Клинтоном и Корнвалисом и с адмиралами американского военного флота. Продается в Версале у книгопродавца Пуэнсо и в Париже у книгопродавца Писо, набережная Августинцев.

Вот эта заметка:

"О ты, Сущий!

Екклезиаст именует тебя Всемогущим, Книга Маккавеев – Творцом, Послание к ефесянам – Свободой, Барух – Необъятностью, Псалтирь – Мудростью и Истиной, Иоанн – Светом, Книга Царств – Господом, Исход называет тебя Провидением, Левит – Святостью, Ездра – Справедливостью, вселенная – Богом, человек – Отцом, но Соломон дал тебе имя Милосердие, и это самое прекрасное из всех твоих имен".

Около девяти часов вечера обе женщины уходили к себе наверх, и епископ до утра оставался в нижнем этаже один.

Похожие записи:

Самые новые записи: