Творческий характер

При «имплантированной» (С. Корнев) интертекстуальности пропадает главное эстетическое содержание интертекстуального отношения — "несравненная радость открытия в сокрытии"(М.Цветаева). Такая «радость узнаванья» заложена лишь в авторской «центрации» смысла, когда, по мысли Л. Женни Цеппу, 1976,262], трансформация и ассимиляция множества текстов осуществляется «центрирующим текстом, сохраняющим за собой лидерство смысла». Таким образом, для осуществления реального текстового взаимодействия необходимо, чтобы текст стал «садом сходящихся тропок».

Любое интертекстуальное отношение строится на взаимопроникновении текстов разных временных слоев, и каждый новый слой преобразует старый. В этом смысле отношение между данным текстом и его предтекстом становится подобным тропеическому, и, как считают американские деконструктивисты, «на первый план в качестве смыслопорождающих выдвигаются внутренние элементы языка, якобы имманентная ему «риторическая форма», освобождающая его от прямой связи с внеязыковой реальностью» (см. [Ильин, 1996, 189]). Причем каждый новый интертекстуальный слой все более будет терять прямую денотацию и будет приобретать «метареферентную функцию интерпретации или экспликации референтного смысла прототекста» [Смирнов, 1985,9].

Проследим, к примеру, хотя бы одну интертекстуальную линию, по которой шло приращение смысла пушкинской строки «жизни мышья беготня». В романе А. Бело­го «Петербург» о «мышке» вспоминает Николай Аполлонович, «ловя убежавшую мысль», и «мышь» становится «шипящим» коррелятом «мысли», превращая «ужасное содержание» романа в «себя измышлявшие мысли». У современного же поэта А. Левина мы уже встречаем аграмматическую конструкцию «серых мышлей раз за разом вылезало из норы», которых так же много, как и «жижиц мухалиц летало много более одной» Таким образом, словесный символ «мышья» сначала, претерпевая «смягчение», раздваивается у Белого, образуя варианты основы мышь/ мышля/ мысль с параллельным значением «бег мыши — бег мысли», а затем у Левина эта основа уже в метатекстовом варианте мышл* (как словообразовательный и семантический межтекстовый неологизм) подвергается обратной метафоризации — в ней вновь становится явным «животное начало» (т.е. пушкинский текст в тексте Белого), а сама «мышль» связывается с другими представителями литературно-мифологического царства, в которых активизируются звуки серой «жизни» (ср. жижиц) «побегающих мерзайцев» и порождаются новые ненормативные образования, имеющие интертекстуальный генезис. И эти семантические аграмматизмы, как заметил М. Риффатерр [Riffatterre, 1979, 249], «в силу того, что они блокируют декодирование, заставляют читателя непосредственно читать структуры ».

Например, лисица в этом стихотворении начинает «размышлять» как съесть убегающего «мерзайца». Ср. также «Мухи как мысли» И. Анненского и «Мухи, как черные мысли» А. Апухтина, а также весь ряд вариаций на тему «мух» в русской литературе, описанный в работе [Хансен-Лёве, 1999].

Одновременно в этой цепочке преобразований «текст в тексте» нарастает игровое начало интертекстуализации. "Текст в тексте, — пишет Ю.М. Лотман [1992,110­111], — это специфическое риторическое построение, при котором различие в закодированности разных частей текста делается выявленным фактором авторского построения и читательского восприятия текста. Переключение из одной системы семиотического осознания текста в другую на каком-то внутреннем структурном рубеже составляет в этом случае основу генерирования смысла. Такое построение прежде всего обостряет момент игры в тексте: с позиции другого способа кодирования, текст приобретает черты повышенной условности, подчеркивается его игровой характер".

Семиотика и авангард. Антология

Похожие записи:

Самые новые записи: